ВОЗМОЖНОСТИ НАУКИ И ЕЁ ПРАВО НА ИСТИННОСТЬ В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНОГО МИФОТВОРЧЕСТВА

Андрей В. Ставицкий

 

Одним из основных аргументов в пользу науки является проблема её истинности, которая в отличие от мифов целиком строится на опытном путём проверенных фактах. И хотя считается, что миф, религия и наука являются тремя различными и во многом равноправными явлениями, в отличие от первых двух, согласно общепринятому мнению, наука как доказательная форма познания стремится к доказательству и исходит из установки на доказуемость, опираясь, как доказательная форма познания, на факты: объективные (наблюдаемые и исследуемые с разных сторон) и эмпирические (практически проверяемые, доступные проверке). 
 

Принято считать, что миф построен на вере, а наука – на фактах. В отличие от веры факты можно осмыслить и подвергнуть сомнению. И многие учёные именно в этом видят принципиальное отличие между наукой и мифом. На самом деле всё значительно сложнее. Так исторический процесс можно подавать как ряд фактов, причинно влияющих друг на друга. Но история начинается не с фактов, а с толкований и обобщений, с структурной систематизации, требующей каждый факт «встраивать» в систему и подчинять определённому образно понятому и логически оформленному смысловому контексту. В этой системе уже факты не берутся как «голые» факты, а исследуются личностно, с внесением в них определённых точек зрения, рассматриваются с определённых субъективных позиций.
 

При этом субъективное отношение подается как объективность по отношению к субъективно понимаемому и оцениваемому объекту исследования, скрывающее свое «вероучение», построенное на всякого рода построениях, отношениях, мотивах, симпатиях и антипатиях. Факты, соответственно понимаемые и оцениваемые, становятся фактами сознания, прослеженными с определенных позиций и включенными в определённую концепцию, выстраивающую свою мифическую систему.
 

В других науках важнейшие и наиболее фундаментальные научные факты, без которых сегодня немыслимо всё здание науки, в свою очередь «являются продуктом истолкования. Истолкования постольку, поскольку предполагают наличие теории, для того чтобы мы вообще поняли, что подразумевается под высказываниями о фактах. Когда говорят об измерении электрического тока, длины волны, температуры и т. д., речь идёт не о том, что непосредственно можно видеть, воспринимать, а о том, что уже предполагает наличие сложных знаний, прежде всего гипотез об электромагнитных, оптических, термодинамических законах. Можно, правда, утверждать, что эти законы якобы уже подтверждены какими-либо эмпирическими фактами, но тогда в круг обоснования будут лишь втянуты новые законы и гипотезы. Такое обоснование нельзя продолжать бесконечно, на какой-то группе предпосылок нужно остановиться, однако сама она уже не будет подтверждаться какими-либо эмпирическими фактами, а будет принадлежать к априорным условиям и предпосылкам, которые вообще делают возможным истолкование фактов. К их числу относятся, например, самые общие предпосылки о том, что все природные процессы имеют причину, а также ряд других, которые образуют онтологию науки» [1].
 

Впрочем, дело не только в этом. «История должна рождать не просто образы и картины фактов, но и слова о фактах», - писал А. Ф. Лосев [2, с. 343]. Слова-образы, заменяющие историческую реальность и творящие её в нашем сознании в соответствии с нашими явными и скрытыми желаниями. «Мир не есть историческое событие как таковое, но он всегда есть слово» [2, с. 343], знак, семиотическая система и, значит, в любом случае попадает в сферу функционирования мифического сознания. Слово – всегда образ, символ, информация, «орган самоорганизации личности, форма исторического бытия личности» [2, с. 343], в котором «сознание достигает степени самосознания» [2, c. 342]. И, таким образом, можно сказать, что история как наука выступает историей личностно понятых или личностно понимаемых фактов, явлений и процессов, что роднит её с мифом, охарактеризованным А. Ф. Лосевым как «личностное бытие, данное исторически», «в словах данная личностная история» [2, c. 343, 384]. Она - объект своего собственного сознания, в котором как в зеркале каждое данное общество пытается увидеть не прошлое, но самого себя во времени; ищет не ответы, а оправдание. Она – цепь чередующихся и взаимодействующих друг с другом фактов, каждый из которых есть выражение своего неосознанного самосознания. Вот почему «миф, заменяющий знание – это действительность истории и современности и даже неизбежность будущего» [3, с. 4]. И мы с этим, естественно, согласны, с тем уточнением, что противопоставлять миф знанию, а знание – мифу в условиях постоянно меняющего, а значит, превращающегося в миф знания, крайне проблематично.
 

Однако, к сожалению, многие историки до сих пор думают, что следуют известной максиме Леопольда фон Ранке: изучать и рассказывать всё, «как это было на самом деле» («wie es eigentlich gewesen» - нем.). Но это допустимо лишь в том случае, если у истории есть только один источник, что практически невозможно.
История донесла фразу машинистки, перепечатавшей рукопись романа Томаса Манна «Иосиф и его братья», которая по завершению своей работы сказала: «Теперь я знаю, как это было на самом деле». Но учёные не могут позволить себе быть столь наивными. В том числе и историки. Ведь, согласно мысли Р. Дж. Коллингвуда, «применительно к прошлому мы вообще не соприкасаемся с каким бы то ни было «на самом деле», а лишь с повествованиями о прошлом» [4]. К тому же исторический рассказ неизбежно навязывает исследователю жанр повествования: трагедию, сатиру или комедию. И в нём главная проблема заключается в том, какими приёмами достигается сюжетность исторического повествования, а также вокруг чего выстраивается «интрига»? Возможно, поэтому язык историка определяется не только его мировоззрением и воображением, но и языком изложения, способом построения нарратива, жанром повествования, степенью прочувствованности источников. При этом, работая над своим исследованием, историк незаметно для себя, нередко оказывается заложником тех обстоятельств, которые были описаны выше. И как после этого он может точно и объективно воспроизвести прошлое, следуя лозунгу «как это было на самом деле»?
 

В свою очередь, коль наука противопоставлена вере, которая якобы не допускает осмысления и разночтений верующих, приведём небольшой фрагмент из «Исповеди» Аврелия Августина, затрагивающий разноголосицу мнений по вопросу Творения: «Из всех истин один выбирает себе слова "в начале Бог создал небо и землю" и толкует их так: "Словом Своим, извечным, как и Он Сам, Бог создал мир умопостигаемый и мир чувственный, т.е. духовный и телесный". Другой, говоря "в начале Бог создал небо и землю", понимает это иначе: "Словом Своим, извечным, как и Он Сам, Бог создал всю громаду этого телесного мира со всем, что мы на нем видим и знаем"; третий, говоря "в начале Бог создал небо и землю", понимает это еще иначе: "Словом Своим, извечным, как и Он Сам, Бог создал бесформенную материю для мира духовного и телесного". Четвертый, говоря "в начале Бог создал небо и землю", понимает еще иначе: "Словом Своим... Бог создал бесформенную материю для мира телесного, где еще в смешении находились и небо и земля, которые теперь, как мы видим, получили в громаде этого мира свое место и свою форму". Пятый, говоря "в начале Бог создал небо и землю", понимает это так: "в самом начале Своего дела Бог создал бесформенную материю, содержавшую небо и землю в смешении; получив форму, они выдвинулись из нее и появились со всем, что на них"» [5, с. 326].
В данном случае Августин демонстрирует прекрасный пример описания многообразия понимания в рамках одной фразы, которую каждый умудряется понять по-своему. А ведь в нём речь идёт о крайне важном для верующих религиозном каноне, который, казалось бы, не должен трактоваться никоим образом. Но что тогда говорить о науке? Ведь для неё возникновение и взаимодействие разных позиций по всем ключевым вопросам является одним из главных условий её развития.
 

Что касается фактов, вера в них до сих пор выступает аналогом критерия истинности. Впрочем, судя по всему, ситуация с ними оказалась несколько сложнее, чем ранее думалось. «Сегодня несложно показать, что законы природы не могут быть выведены из конечного числа фактов: однако мы до сих пор можем прочесть о том, что научные теории основываются на фактах» [6], - заметил по этому поводу известный теоретик науки И. Лакатос. Более того. «Факты, - пишет Э. М. Чудинов, - играют роль судей, решающих вопрос об истинности. Но насколько они суверенны и беспристрастны? Анализ научных фактов приводит к выводу, что они не исчерпываются «чистой эмпирией». Они включают в себя не только восприятие явлений, но и их теоретическую интерпретацию. Наличие теоретической интерпретации делает факты видом знания, придает им статус научных фактов» [7, с. 106-107].
 

Значит, чтобы событие или факт стали фактом для теории, они должны быть в неё включены и раскрыты языком теории. Т. н. «голые факты» есть факты, существующие вне теории и не встроенные в систему. Но попадая в сферу осмысления, факт обязательно должен быть встроен в систему (теорию) и далее будет рассматриваться исключительно в её контексте. При этом истолкование факта новой теорией обязательно сопровождается очищением его от других истолкований.
 

Согласно здравому смыслу, любой исследователь должен быть правдивым, и только. А для этого ему надо слиться с фактами, жить фактами, следовать фактам, не идя дальше их. Но поскольку сами факты существуют не сами по себе, а «функционируют» в системе, их смысл уже будет меняться в зависимости от того, какой аспект системы получает у исследователя приоритет. Следовательно, призывы к смысловой конкретности, обращённые к социальным наукам, нередко оказываются «нацелены против смысла» [8, с. 398], так как факт, включённый в определённую структуру, работает по её логике. Тем более это важно, если речь идёт о мифе. Мифы нельзя толковать прямо и однозначно, сводя их к буквальным значениям и самоочевидности, уже в силу их символической насыщенности. Иначе, гонясь за буквальной точностью и свойственным ей смыслом, мы не увидим вторичных смыслов, в которых собственно миф и развивается [См.: 9].
Абсолютизировав ту или иную тенденцию, и считая остальные факторы несущественными, можно создать более-менее правдоподобную модель процесса или явления. Но в какой степени эта модель будет отражать реальность, если она изначально выстраивается на снятии противоречий и включает в себя локальную информацию? Насколько она в этом случае будет жизнеспособной? Тем более, если теория, модель, концепция создаётся как монодисциплинарный проект, где все процессы оцениваются с позиции какой-либо одной отрасли знания, а прочие («субъективные») факторы игнорируются?
 

Спрашивается, как в таких условиях решается проблема научности? Объясняя новые подходы, сформированные в основном на базе теории неопозитивизма, И. Лакатос написал следующее: «в 1934 году Карл Поппер… показал, что математическая вероятность всех теорий, научных или псевдонаучных, оказывается равной нулю при любом количестве свидетельств. Если Поппер прав, то все научные теории не только равно недоказуемы, но и равно невероятны». Однако, поставив таким образом проблему, К. Поппер сам же предложил и выход из неё. И он заключался в следующем: «Теория является научной, если можно заранее предложить такой решающий эксперимент, который в принципе может её опровергнуть; и она будет псевдонаучной, если такого эксперимента не существует. … Таким образом, суждение может стать и псевдонаучной догмой, и научным знанием, в зависимости от того, готовы ли вы искать опровергающие его условия» [6].
 

Впрочем, по мнению И. Лакатоса, данный «критерий не принимает во внимание замечательное упорство научных теорий» и отличается «наивностью», но и позицией Т. Куна, согласно которой «научная революция представляет собой всего лишь нелогичное изменение взглядов» и «является переходом от одной религии к другой» [6], не согласился. «Наука – это не только пробы и ошибки, но также догадки и опровержения» [6], - резюмировал он. Тем более, что «все теории рождаются опровергаемыми и умирают опровергаемыми». Но в чём тогда их ценность? Научные теории приводят к открытию новых фактов [6], считает И. Лакатос, и в этом видит их главное отличие от «ненаучных», создавая впечатление, что его собственные рассуждения о роли и значении для выявления истинности «фактов» ему самому не знакомы.
 

Возможно, поэтому его сравнение теории относительности с марксистской теорией нам представляется не вполне корректным. И не только потому, что в данном случае сравниваются не аналогичные по своей специализации теории, что следует считать неправильным. Но потому, что каждая из них в своей истинности является относительной. И, следовательно, в каких-то аспектах соответствует фактам, а в каких-то – нет. В чём-то доказывается, а в чём-то опровергается. Только в физике подобные нестыковки и несоответствия обычно называют парадоксами и оформляют как допущения. А в социальной теории это сделать труднее. Тем более, если последствия от её реализации были настолько противоречивыми и грандиозными, что затронули буквально всех.
 

Впрочем, вернёмся к аргументации И. Лакатоса, согласно мысли которого научная теория должна помогать предсказывать факты и процессы, как это происходило с Й. Кеплером или А. Эйнштейном. Однако, данное его соображение не может быть принято в качестве критерия оценки научности теории уже хотя бы потому, что, как известно, представители вненаучной сферы знаний – от Кардано и Нострадамуса до Ванги нередко демонстрировали высокую степень предсказуемости фактов будущего. А Й. Кеплер системно занимался астрологией и делал предсказания, которые позже сбывались. Но чего больше в подобных случаях – мистики или житейского опыта, научных знаний или интуиции, мы не берёмся угадывать.
 

При этом новые авторитеты далеко не всегда склонны щадить своих предшественников, какие бы заслуги за ними ни числились. «История науки уже опровергла и Поппера, и Куна. При более детальном рассмотрении критические эксперименты Поппера и революции Куна оказались мифами» [6], - убеждён был И. Лакатос. Однако, если быть достаточно последовательным, следует признать и его идеи мифами. Хотя сам И. Лакатос был бы против. Но мы не будем анализировать, кто из них прав. Достаточно и того, что неправым каждый из этих известных и в своё время весьма влиятельных учёных признавал другого. Более того, как видим, считал взгляды оппонента мифическими лишь на том основании, что их не разделял.
 

Естественно, что, в отличие от науки, миф как «деятельность по совмещению смысла и реальности» (П. Флоренский) делает ставку не на факты, а на их интерпретацию и смысловую значимость. Но утверждать, что он может обходиться без фактов или бежит от доказательности, будет опрометчивым, так как в отличие от науки, стремящейся абстрагироваться от фактов, воплотив их анализ в теории, миф поднимается над фактами через их образно-символическое осмысление. Следовательно, и в том и в другом случае речь идёт о доказательности, только способ её достижения для науки и мифа оказывается разным.
 

Но, к сожалению, системный анализ в данном случае учёные нередко заменяют привычными установками. «Наука сильна доказанным знанием. И основная масса ее знания является именно таковой» [10, с. 93], - утверждает общепринятое П. К. Гречко. Только вот как быть с тем обстоятельством, что, в силу противоречивости процесса познания, ранее доказанные знания на новом этапе познания могут оказаться ложными? Иначе говоря, доказательность науки носит преимущественно относительный и условный характер. А это значит, что «основная масса ее знания» в силу локальности процесса познания не может считаться окончательно доказанной. Попытки же доказать обратное ведут к тем мифологическим построениям, от которых наука всё время пытается убежать. К тому же опыт развития мировой науки показывает, что в ней, борясь за утверждение новых идей и теорий, нередко пользовались не понятием «истинности», а категориями «прогрессивности» или «реакционности», фактически подменяя ими истинность.
 

Что касается строгой рационалистической деятельности, к которой регулярно апеллирует наука, известно, что «практически все великие научные идеи и теории явились не в результате строгой рассудочной и критической деятельности людей, а, как правило, путем интуиции, озарения, а то и в порядке откровения свыше или видений, то есть извлечены из недр подсознания» [11].
Понимая это, Н. А. Бердяев писал: «Задача философии – найти наиболее совершенную формулировку истины, увиденной в интуиции [курсив – Н. Б.]» [11]. И эта его мысль наглядно показывает не только его представление о предназначении философии, но и механизм поиска и нахождения истины. «Убеждает и заражает в философии совершенство формул, их острота и ясность, исходящая от них свет, а не доказательства и выводы [курсив – Н. Б.]. Доказательства всегда находятся в середине, а не в началах и не в концах, и потому не может быть доказательств истин начальных и конечных. Доказательства, в сущности, никогда не доказывают никаких истин, ибо предполагают уже принятие некоторых истин интуицией. В середине же можно доказать какую угодно ложь. Доказательство есть лишь техника логического аппарата и к истине отношения никакого не имеет» [11].
 

К тому же наука принципиально гипотетична, так как каждая научная теория - всего лишь предлагаемая миру гипотеза, которую следует опровергнуть или подтвердить. Но даже в случае общего признания, её утверждение более или менее временно. Что касается проблемы научного познания истины, то в данном случае вполне уместным будет отослать к мысли К. Поппера: «Вера в научную достоверность и авторитет науки оказывается благодушным пожеланием: наука погрешима, ибо наука - дело рук человеческих» [12]. А это значит, что любое объяснение, если оно неоднозначное, не может быть абсолютно истинным, а знание не может быть неопровержимым и устойчивым, непреложным и бесспорным, так как тоже пребывает в развитии. «Абсолютно истинным было бы описание явления через единую теорию всей действительности, но поскольку создать подобную теорию, по-видимому, нельзя, любое описание физических явлений будет оставаться всего лишь возможным ("можно и так объяснить"), приемлемым, похожим на правду, подходящим для наших целей, расчетов и т. д.» [13], - пишет теоретик науки С. В. Месяц.
Впрочем, любая наука может быть представлена как явление развивающееся. А это значит, что в ней по ходу её развития одна теория неизбежно сменяет другую, либо одновременно присутствуют две и более соперничающих теории, нередко взаимно исключающих другу друга. В любом случае, ни одна из господствующих ныне в мире научных теорий не может считаться абсолютно доказанной, непогрешимой и неизменной. Поэтому в современных условиях возникновение и конкуренция различных научных подходов является желательной и нормальной. Хотя, поскольку в данном случае речь нередко идёт не только о разных языках описания, но и воспитанной в рамках определённых школ научной традиции, психологические аспекты процесса познания могут создать дополнительные трудности. В чём же они? «На одно и то же явление сторонники разных теорий будут смотреть как бы разными глазами. Это похоже на увидение нового аспекта в гештальтпсихологии, когда прежние очертания складываются в совершенно неожиданную фигурку. Человеку, не видящему новый аспект, объяснить его практически невозможно. Для этого необходимо самостоятельное переключение зрения. Именно поэтому новые теории, по словам Томаса Куна, прокладывают себе путь в науку не через убеждение и доказательство, а через принуждение и обращение противника "в свою веру"» [13].
В известном смысле естественнонаучный разум предусматривает в последнем синтезе познания снятие предыдущих форм знания, сводя всю полноту человеческой философской мысли к «последней фразе», что в значительной степени неизбежно, но лишает каждый период самодостаточности. И хотя обоснование данной позиции будет вполне убедительным, тот факт, что для нового уровня научного дискурса потребуется актуализация идей, которые были ранее отброшены, дабы компенсировать недостатки предыдущего, напоминает, что этот процесс обязательно повторится снова. И значит, снятие предыдущих форм знания было относительным и не может быть иным. Более того, актуализированная мысль из прошлого нередко выдёргивалась из контекста, искусственно модернизировалась, подгонялась под запросы и представления настоящего и, проходя таким образом через своеобразную историческую цензуру, превращалась в симулякр, который и брался за основу при анализе. А это значит, что игра смыслов в условиях новых социальных потребностей ни одну из утвердившихся позиций не делает абсолютной. Но, чтобы быть принятой, она будет так подаваться, неизбежно при этом мифологизируясь.
 

Не удивительно, что анализ согласованных с концепцией Бокс-Уилсона линейных моделей применительно к химии, проводимых на семинарах В. В. Налимова, растянувшись на долгие годы (около 20 лет), показал, что преодоление иллюзий является одним из естественных результатов процесса познания науки, хотя исходная задача была совсем иная. Вот что об этом написал сам В. В. Налимов: «Долгие годы усилия науки, в том числе математической статистики, были направлены на то, чтобы в результате какого-то хорошего эксперимента можно было выбрать какую-то одну, единственно верную, истинную, хотя бы в статистическом смысле, модель. Теперь стала понятна вся иллюзорность этой тенденции» [14, с. 3-4]. Зато было подтверждено универсальное значение принципа условности, который при достаточной последовательности должен быть распространён и на разум.
 

Согласно общепринятой научной позиции, писал в связи с этим Г.-Г. Гадамер, «именно разум должен всегда быть тем, что познает истинное. На деле же разум, когда он себя осознает, он осознает разумность чего-то, то есть познает себя через что-то, не являясь при этом господином самого себя. Его собственная возможность постоянно сопряжена с чем-то самому ему не принадлежащим, но с ним случающимся, и поэтому сам он тоже есть всего лишь ответ, как и те другие, были мифическими ответами. Разум — это также и истолкование некой веры, но необязательно веры религиозной или мифопоэтической. Знание исторической жизни о себе самой всегда заключено в самой верящей в себя жизни. Реализацией этой жизни и является знание.
 

Тем самым романтическое сознание, критикующее иллюзии просвещенного разума, приобретает также и в позитивном плане новые права. Навстречу просветительскому движению устремляется противоположный поток — поток верящей в себя жизни, защищающей и оберегающей мифические чары в самом сознании, утверждая тем самым истинность» [15, c. 98]. Следует отметить, что последняя мысль Г,-Г. Гадамера о «потоке верящей в себя жизни» для нас становится особо важной, так как в данном случае выдающийся философ прямо в гётевском стиле противопоставил истину науки истине жизни. И выступить против неё не рискнёт ни один мыслитель, по-настоящему понимающий и ценящий смысл бытия.



Литература
 1. Хюбнер Прогресс [Электронный ресурс] Режим доступа: http://ru.philosophy.kiev.ua/iphras/library/ruspaper/HUEBNER1.htm
 2. Лосев А. Ф. Самое само: Сочинения. / А. Ф. Лосев. - М., ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1999. - 1024 с. 
 3. Кравченко И. И. Политическая мифология: вечность и современность / И. И. Кравченко // Вопросы философии, 1999. - №1. - С. 3-17. 
 4. Фрумкина Р. Что и как рассказывают историки о своих «богах» и «героях» [Электронный ресурс] / Р. Фрумкина. – Режим доступа: http://www.strana-oz.ru/?numid=15&article=732
 5. Августин А. Исповедь / Пер. с лат. М. Е. Сергеенко. Вступит. статья А. А. Столярова. — М.: Ренессанс, СП ИВО — СиД, 1991. — 488 с. 
 6. Лакатос И. Наука и псевдонаука [Электронный ресурс] / Имре Лакатос. – Режим доступа: http://www.nsu.ru/classics/pythagoras/Lacatos.pdf
 7. Чудинов Э. М. Природа научной истины / Э. М. Чудинов. - М.: Издательство политической литературы, 1977. – 312 с. 
 8. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика / Ролан Барт. – М.: Изд. группа Прогресс, Универс, 1994 – 616 с.
 9. Мамардашвили М. К., Пятигорский А. М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке / М. К. Мамардашвили, А. М. Пятигорский / Ю. П. Сенокосов (ред.). — М.: Языки русской культуры, 1997. — 324 с. — (Язык)
 10. Гречко П. К. Введение в обществознание / П. К. Гречко. – М.: Поматур, 2000. – 320 с.
 11. Бердяев Н. А. Смысл творчества [Электронный ресурс] / Н. А. Бердяев. – Режим доступа: http://www.philosophy.ru/library/berd/creation.html#_ednref1
 12. Поппер К. Р. Логика и рост научного знания [Электронный ресурс] / К. Р. Поппер. – Режим доступа: http://www.philsci.univ.kiev.ua/biblio/POPPER.HTMl 
 13. Месяц С.В. Современная физика – правдоподобный миф? [Электронный ресурс] / С. В. Месяц. – Режим доступа: http://www.opentextnn.ru/man/?id=1639#_ftnref4
 14. Налимов В. В. Планирование эксперимента. Найдут ли новые проблемы новые решений? / В. В. Налимов // Журнал Всесоюзного общества им. Д. И. Менделеева. – М., 1980. Т. XXXV. С. 3-4.
 15. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного / Г.-Г. Гадамер. - М.: Искусство, 1992 – 367 с. 

Stavitskiy A. V.
The possibilities of science and its claim to truth in the context of the social myth

Ключові слова: сучасний міф, функції міфу, міфологізація.
Ключевые слова: современный миф, функции мифа, мифологизация.
Key words: modern myth, functions of myth, mythologization.

 

hr


Регистрация

Свежие заметки

  В СМИ обсуждают новую фишку в "прямой линии" президента РФ с губернаторами. Типа  Владимир Путин стал по-новому...

...

  В годы перестройки в советских СМИ очень хвалили шведский социализм - социализм с умом и. что самое главное, с...

...

  Как мне нравится американский подход в отношениях с РФ. Так, когда в ответ на их голословные обвинения российская сторона...

...