ПРЕОДОЛЕНИЕ НАУКОЙ МИФА КАК ОПЫТ ЕЁ МИФОЛОГИЗАЦИИ

В известной степени можно считать, что «вся культура - по крайней мере, европейская - может быть понята как преодоление мифа. Возвращение к нему … предпринималось в разных формах неоднократно - Возрождение с его реактивацией языческих мотивов, романтизм, неомифологизм ХХ века - это ведь тоже преодоление мифа» [1, С. 92]. Но тогда получается, что миф нужен науке  хотя бы для того, чтобы иметь в нём точку опоры для дальнейшего своего развития. Так, отрицая старое, как уличённый миф, человечество устремляется к новому, чтобы спустя какое-то время снова отрицать его, дабы двигаться дальше.

 

Однако, преодоление мифа, как видим, может происходить двояко. В первом случае миф преодолевается через попытки рационального  объяснения мифов в духе З. Косидовского, И. Великовского или З. Ситчина. Во втором -  миф наукой не распознаётся, а под видом мифа в ней преодолеваются те положения, которые в результате новых открытий просто устаревают. 

 

Учитывая последнее, можно сказать, что в определённой степени история науки есть история её борьбы с мифами, которые общество порождает и с помощью науки должно преодолевать [2, С. 153]. При этом как бы подразумевается, что в самой науке места для мифа не остаётся. Но так ли это? В какой степени наука свободна от мифов и что её от мифов ограждает? Какие факторы лежат в основе социального мифотворчества? Может ли наука преодолеть мифологическое мышление или это иллюзия, порождённая мифами о мифе? 

 

 Судя по наблюдениям наиболее известных исследователей, наука свободна и может успешно бороться лишь с теми мифами, которые уже умерли и влияния на общество не имеют. Т. н. «древние», «архаичные», «традиционные» мифы не имеют влияния на науку и давно стали литературой. И наука от них свободна, потому что они мертвы. Но как быть с теми мифами, которые живут, развиваются и влияют на общество и людей? Можно ли утверждать, что наука и миф естественным образом взаимно отторгаются или они уже настолько переплелись и сроднились, что одно перетекает в другое и другим поглощается? Чем можно объяснить известный поворот в отношении к мифу в науке, связанный с открытием современного мифа? Как его понимать, как уступку мифологическому мышлению или как качественно новый уровень осмысления мифа и его роли в обществе? Может ли наука распознавать современные мифы? Как она это делает? Почему раньше она не могла выявить современные мифологии, занимаясь лишь изучением мифов традиционного общества? Какой инструментарий даёт наука для распознавания мифов и борьбы с ними? Насколько он эффективен? Как мифы проникают в науку или они рождаются в её недрах одновременно с новым научным знанием? Можно ли процессу мифологизации науки противостоять? Если «да», то каким образом? А если «нет», то почему и о чём это говорит? Где та грань, за которой научная теория становится мифологией? Могут ли наука и миф найти и иметь «зоны», свободные друг от друга?

 

Как видим, данная проблема порождает вопросов больше, чем ответов, а те ответы, которые есть, явно неоднозначны. Неоднозначны уже потому, что каждая новая идея или теория рано или поздно состарится и, попав в разряд заблуждений, будет названа мифом. Но если это так, не несёт ли она мифическую составляющую уже с самого рождения? Однако, проблема не только в этом. Ведь примеров, когда научные теории становились объектом веры, каждый учёный знает достаточно, чтобы увидеть в этом нечто закономерное. «История науки знает многие случаи, когда научные идеи, именно в силу мощности своего воздействия, превращались для части коллектива в религию» [2, С. 442], невольно подводя к мысли о том, что о вкладе тех или иных учёных можно судить, в том числе, и потому, насколько их идеи развитие науки задержали.

 

Впрочем, это лишь один аспект проблемы. Другим значительно более  важным и существенным её аспектом является понимание, что наука не дала миру того, что при основании своём ему так вдохновенно внушала. Самые выдающиеся умы высказались по этому поводу вполне определённо. И позиция их была в отношении науки весьма критичной. Вот, что об этом  писал П. А. Сорокин  «Волна смерти, зверства и невежества, захлестнувшая мир в ХХ цивилизованном, как считалось, столетии, полностью противоречила всем «сладеньким» теориям прогрессивной эволюции человека от невежества к науке и мудрости, от звероподобного состояния к благородству нравов, от варварства к цивилизации, от «теологической» к «позитивной» стадии развития общества, от тирании к свободе, от нищеты и болезней к неограниченному процветанию и здоровью, от уродства к красоте, от человека - худшего из зверей к сверхчеловеку-полубогу» [3,  С. 167].

 

Ещё один аспект данной проблемы связан с тем, что, поскольку наука является по сути своей локальным явлением и исследует локальное, не имея возможности изучить мир во всей его полноте и целостности, она уже обречена плодить видимости в той мере, в какой не способна свои знания обобщить. Ведь она не может отказаться от попыток представить мир целиком, и потому вынуждена постоянно создавать в пределах известных ей знаний и своих возможностей ту картину, которая сначала воспринимается как «научная», а затем по мере её устаревания относится к числу ошибочных «мифологий».    

 

Анализируя сложившуюся в науке и обществе ситуацию, А. М. Пятигорский в одном из своих последних выступлений отметил, что «еще до времени, о котором я говорю, была сформирована очень плотная мифологическая структура. И два основных среза этой структуры были сформулированы между, грубо говоря, серединой XVII – серединой XVIII вв., т. е. в эпоху Enlightenment, Просвещения» [4]. Подчеркнём главную мысль: в период становления науки, а может даже в основу формируемой в период Просвещения науки была заложена «очень плотная мифологическая структура». К сожалению, сам А. М. Пятигорский не развивает данный вопрос. Но о чём он говорит, не трудно догадаться. В нём речь идёт о мифе, который лёг в основу науки и до сих пор определяет её роль и место в жизни любого цивилизованного общества. Миф, который критиковали не только все последовательные противники монополии науки, но и такие выдающиеся теоретики науки как Т. Кун  и П. Фейерабенд. Однако, именно он позволил науке сформировать свой имидж, согласно которому не религия, а наука даёт ответы на все важнейшие вопросы современности.       

 

Так, под видом борьбы с мифами в процессе истинного отражения реальности, наука приступила к её мифологизации. Одним из самых известных мифов науки и примером т. н. «уходящих форм» мифического сознания является вера во всемогущество науки. Тогда, ещё на заре Просвещения одержав свои первые победы, наука посчитала, что здравый смысл восторжествовал окончательно и, возомнив себя всесильной, объявила о монополии на истину, которую она сможет познать логическим путем. Выступая как объективное и достоверное знание, максимально проверенное по форме и систематизированное по содержанию, наука постаралась выполнить эту задачу. Но отражаемая в ходе научного познания реальность требовала составления научной картины мира. И на основе науки-исследования сложилась наука-мировоззрение, выполняющая скорее роль её идеологии.

 

Конечно, человечество нуждается в более или менее правдоподобной картине мира. И наука выполняет этот заказ постоянно. Но насколько он выполняется? Насколько научная картина реально соответствует действительности? Видимо, настолько, насколько мы будем считать её таковой.

 

На определённом этапе в науке сложилось впечатление, что такая картина уже создана. Исходя из этого, наука, как мировоззрение, стала всё более влиять на проведение научных исследований, определять их стратегию, решать, что в них считать научным, а что нет. В некоторых странах это влияние стало настолько сильным, что развиваться, как исследование, наука могла лишь там и в той мере, где и когда дело касалось безопасности общества и государства. Так мысль О. Шпенглера, что «нет вечных истин… Непреходящесть мыслей есть иллюзия. Суть в том, какой человек нашел в них свой образ» [Цит. По: 5, С. 165], была предана забвению. И тогда, помимо объективных причин, побуждающих к вольной или невольной мифологизации, наука получила  реальный стимул продолжить этот процесс сознательно и целенаправленно. Но знания, изначально заданные, теряют смысл. Или к науке он уже отношения не имеет, хотя и может быть облечён в «научную» (наукообразную) оболочку. И тогда мы читаем, но не вчитываемся; разбираем, но не вдумываемся; познаем, но не понимаем, привычно считая правильным то, что просто для нас удобнее. 

 

Рассуждая о современном мифотворчестве, А. М. Пятигорский отметил, что «к началу  XX в. возникли два мощнейших мифа. А что значит "мощнейший"? Это значит, что нормально рефлексирующий человек не смог их отрефлексировать: или у него не хватило времени, или у него не хватило сил, или у него не хватило того и другого. Это был миф марксизма и гораздо более отупляющий (то, что я назвал бы мифологическим эффектом) – миф Зигмунда Фрейда. И оба мифа великолепно легли на неразвитую материю мышления восторгающихся интеллигентов всех стран» [4]. Конечно, в этом заявлении российского философа чувствуется элемент интеллектуального снобизма. Но в остальном, он, разумеется, прав. Хотя и этот снобизм отдаёт мифотворчеством. Мифотворчеством, основанном на мысли, что мы считаем себя умнее своих предшественников лишь на том основании, что за нас «играет» время. Ведь никто из людей прошлого на наше умничание уже ответить не может. Однако, скорее всего, А. М. Пятигорский так не думал, поскольку был довольно самокритичным. Но его фраза подводит нас именно к этому.

 

Впрочем, что касается марксистской мифологии, которую, скорее всего, не создавали специально, она естественным образом выросла из классовой теории К. Маркса и потом уже жила своей жизнью. Однако, несомненно, сам основатель марксизма заложил её основы. И чтобы понять это, достаточно прочесть «Манифест Коммунистической партии». Одним из первых заметил и проанализировал марксистскую мифологию М. Элиаде. В частности, он об этом писал: «Маркс воспользовался одним из самых известных эсхатологических мифов средиземноморско-азиатского мифа – мифом о справедливом герое-искупителе (в наше время это пролетариат), страдания которого призваны изменить онтологический статус мира. И действительно, марксово бесклассовое общество и, как следствие этого, исчезновение исторической напряженности, – не что иное, как миф о золотом веке, который, по многочисленным традициям, характеризует и начало, и конец истории. Маркс обогатил этот извечный миф элементами мессианистской и иудейско-христианской идеологии: с одной стороны, сотериологическая функция и профетическая роль пролетариата, с другой стороны, последний и решительный бой между Добром и Злом, который легко сравнить с апокалиптическим конфликтом между Христом и Антихристом, заканчивающимся победой первого» [6, С. 182].

 

Первоначально марксистская мифология способствовала распространению марксизма, но потом стала работать против него, став объектом системной критики. Но сама критика не смогла предложить ничего лучшего. И поэтому оказалась неконструктивной. Впрочем, если мы берём либеральную критику, её задача заключалась в другом. Не улучшать марксизм, не брать из него лучшее, а постараться его максимально скомпрометировать. Возможно, поэтому, по мнению А. М. Пятигорского, «антимарксизм так же безобразно не рефлексирует, как и марксизм» [4]. Впрочем, на наш взгляд, это заявление спорно в том смысле, что не исключает рефлексию в принципе, но существенно ограничивает её. Однако, является ли это недостатком данной теории, или пороком мышления её сторонников и оппонентов, сказать однозначно трудно. Хотя большинство людей, считающих это важным, уверены, что у них есть на этот счёт ясные и простые, логически обоснованные представления, в которых они не сомневаются [4].

 

Наверное, поэтому марксистские идеи имеют сторонников до сих пор. В том числе и среди учёных, которые считают, что марксизм как теорию просто не развивали, превратив его из инструмента революционного преобразования бытия в орудие закабаления людей. «Когда марксизм стал средством маскировки существующих отношений, средством оправдания несправедливых порядков, когда он перестал говорить правду о действительности, он резко изменил свой внутренний характер, - пишет по этому поводу российский философ Ю. И. Семенов. - Из стройной системы научных взглядов, в целом адекватно отражавших реальность, он превратился в набор штампованных фраз, используемых в качестве заклинаний и лозунгов. Покончено было с марксизмом как методом научного познания. Иначе говоря, марксизм перестал быть самим собой» [7], автоматически превращаясь в псевдомарксизм. Причём, наиболее заметные его «теоретики», с одной стороны, с перестройкой, быстро перешли на антимарксистские позиции, а с другой – и в первом, и во втором случае показали ту самую «безобразную» рефлексию, о которой говорит А. М. Пятигорский. И свидетельством тому могут служить работы одного из ближайших «соратников» М. С. Горбачева, «архитектора перестройки» академика А. Н. Яковлева [См.: 8].  

 

Что касается теории психоанализа, А. М. Пятигорский отмечает: «говорят «в европейской истории» случай почти уникальный, когда человек выписал мифологическую систему, которая в течение более чем полувека не подверглась ни одной серьезной критике. Т. е. были враги, антифрейдисты, которые были такими же мифологами. Они просто предлагали другие мифы» [4]. Одним, словом, замкнутый мифический круг, который многое говорит не только об уровне и характере развития современной науки, но и об её весьма путаном знании мифологии и  примитивном отношении к ней.  

 

Причём, что важно: говоря о «серьезной критике» теории психоанализа, А. М. Пятигорский уверен, что она была возможна на строго научной основе. Хотя, на наш взгляд, для такой науки как психология, подобная критика учения З. Фрейда едва ли вообще возможна. А факт победоносного шествия психоанализа делает его явлением не научным, а социокультурным и, значит, мифическим.     

 

Тем более, если учесть тот факт, что Маркс и Фрейд начинали с разоблачения старых мифов, за которыми был долгий «путь мифологизации самого себя» [4]. Но разве они были в этом деле первыми? И уж, конечно, не будут последними. Значит, они – промежуточное звено триумфального шествия мифа, потому что все, кто когда-либо пытался уличить, опровергнуть, уничтожить или низложить его, по сути, имели дело лишь с определённой его формой, и в конечном итоге только утверждали и множили миф снова. Нередко, сами того не зная. Или, понимая, но, не имея возможности что-либо изменить. В результате, они все вынуждены были изображать победу над мифом как раз тогда, когда он через них рос и множился. И тем самым утверждали иллюзию. Иллюзию своей победы, которая становилась проклятьем всех обманываемых и обманщиков, пытавшихся убедить себя и других в том, чего нет. Иллюзию, выросшую в общий заговор против мифа, согласно которому все, кому он, вопреки их освящённым наукой общепринятым представлениям, не понятен, убедили себя в обратном. А поскольку убеждение – вещь заразная, а заниматься самовнушением проще, чем пытаться понять вечно ускользающий объект, их число лишь множится. И миф растёт вместе с ними, утверждаясь и торжествуя через них.         

 

Подводя итог своему анализу наиболее заметных мифологий ХХ века,  А. М. Пятигорский резюмирует, что «в порядке сравнения по философской рефлексии ни Маркс, ни Фрейд не стоили ни одного пальца Спинозы» [4]. И что может быть сильнее этой метафоры, которая просто обрушивает нас в мифологию, совершенно при том не соответствуя действительности, поскольку ни шея Ньютона, ни уши Аристотеля или нос, тем более палец Спинозы не могут быть соотнесены с мозгом любого человека. Но планка и характер символически окрашенного образа задан. И мы имеем дело с ним. И в силу этого понимаем А. М. Пятигорского правильно. За что спасибо построенному на его метафоре мифу о пальце Спинозы. Хотя дело тут, конечно, не в пальце, а в построенной на мифе рефлексии. 

 

Однако, если вернуться к исходной проблеме, даже мифы, предложенные К. Марксом и З. Фрейдом померкли по сравнению с мифом, о котором А. М. Пятигорский говорит особо: «Миф о прекрасном, по сути, добром и бесконечно прогрессирующем человеке оказался гораздо более живучим, чем любой миф, сохранившийся в документированной истории человечества» [4]. И, надо полагать, два самых известных социальных мифа современности – коммунизма и либерализма – являются лишь его частностями. Возможно, поэтому это - «самый стойкий миф Нового времени» [4]. Однако, «то, что мы называем человеком, – это тоже миф» [4], - уверен А. М. Пятигорский. И вряд ли все человеческие науки, которые мы можем назвать человекомерными, сумели избежать его влияния. 

 

Значит, мир знал мифотворцев задолго до Маркса и Фрейда. И в свете вышеизложенного весьма примечательна фраза одного из самых влиятельных учёных прошлого века Бертрана Рассела, в своё время заявившего следующее:  «Несомненно, Платон — гений, а Аристотель — человек энциклопедических познаний, но их современные ученики обнаружили бы у них только ошибки» [9, С. 18]. И поскольку автор этих строк – несомненный авторитет, а конкретизирующего «ошибки» комментария к утверждению нет, то данное мнение можно считать истинным.  

 

Но мы будем настаивать на том, что за этой фразой стоит не только продуманная, хотя и излишне категоричная («только ошибки»?!), научно выверенная, отражающая определённое научное направление позиция, но и своя мифология, смысл которой - утвердить отношение к древности вообще и к древней философии в частности как к чему-то относительно современности недоразвитому. Такой подход далеко не нов и является следствием утвердившегося в эпоху Возрождения и до сих пор непреодолённого пренебрежительного отношения к более древней мысли, которая не имеет права на саморазвитие после того, как уже написана.

 

В свою очередь, другая позиция не только утверждает полноценность и самодостаточность древних авторов, но и настаивает на их явной недопонятости и «недопрочитанности». Согласно данной версии, пребывающая «в философско-теологическом и рационально-мистическом двуединстве» [10] древняя и в том числе средневековая философия является чрезвычайно важным элементом философии как таковой. И не может восприниматься, как нечто изначально ограниченное словами и временем. В этом смысле Б. Расселу остаётся только посочувствовать, ибо он не смог в общении с великими мыслителями древности стать их творческим продолжением. Он не сумел увидеть, как их мысли сами собой, исключительно лишь потому, что существуют сейчас и уже потому вписаны в мир развивающийся, не могут быть поняты так, как понимались ранее. В этом смысле и Платон, и Аристотель будут для нового настоящего всегда недосказанными. Ведь их мысль, как бы она ни была проста и лаконична, несёт в себе тот неистребимый заряд интерпретации, которой позволяет ей каждый раз звучать по-новому. Ясно, что кто способен к развитию, видит это развитие и в других. Но почему Б. Рассел, вместо того, чтобы заново прочесть Платона и Аристотеля, видит в них «только ошибки»? Не является ли такой ограниченный субъективизм его собственной построенной на ряде догматически понятых предрассудков мифологией?    

 

В связи с этим особо следует отметить весьма важную оговорку, которую сделал в конце уже упомянутого выступления А. М. Пятигорский. А сделал он её, когда почувствовал, что аудитория ждёт от него чего-то в духе булгаковского сеанса чёрной магии с последующими её разоблачениями. Иначе говоря, миф надо было развенчать. Но эффект получился несколько иной. В результате обобщивший впечатление части аудитории Г. Павловский отметил, что, судя по содержанию лекции, «мифология – продуктивна, человеколюбива, и, собственно говоря, это индустрия по производству взаимносовместимых подобий. Т.е. мифология производит человека, философия – сферы силы, а мифология – сферы свободы и человека» [4]. При этом, другая часть аудитории, более уверенная в обратном, не столько обнаружила примеры разоблачения мифа, сколько убедила себя в этом. Ведь А. М. Пятигорский сам миф не критиковал, касаясь лишь отдельных его  проявлений, связанных с теми или иными учениями и идеями.

 

И тогда А. М. Пятигорский вынужден был отметить: «моя негативная позиция отношения к мифу – это негативная позиция в отношении не к мифу, а к человеку, который миф творит и использует. Мифы я обожаю. Нет, мифы, в общем-то, все прекрасны, потому что они – материал для прояснения, а не для замутнения. А если миф замутняет ваше сознание, то виноват не Фрейд, не Маркс и не Гитлер, а вы» [4].

 

В самом деле, с чего надо начинать исследование, если источником возникновения и развития мифов всегда являются люди? Люди, такие как есть. Со своими иллюзиями, надеждами, страхами, желаниями и, конечно, пороками. Следовательно, в данном случае мифы есть зеркало, в котором люди могут увидеть себя. И, возможно, немного лучше себя понять. Значит, чтобы понять человека, надо понять его миф. Вот почему А. М. Пятигорский подчёркивает: «Я рефлексирую над мифом и самим собой как носителем еще одного мифа» [4].

 

Конечно, такая постановка проблемы, с учётом того, что в обществе привыкли миф ругать, увязывая его присутствие со слабостью общества и его тотальной деградацией,  может выглядеть, как минимум, не совсем привычной. Однако, на наш взгляд вопрос, является ли наличие своей мифологии признаком силы, здоровья общества или показателем её болезни и общей (интеллектуальной) слабости, остаётся открытым. Ведь главное в данном случае не то, есть ли мифы в обществе или нет, а в том, какие мифы в нём господствуют? На что они общество нацеливают? Чем и как его мотивируют? А наука, чтобы остаться наукой в будущем, должна превзойти себя в настоящем, преодолев те свои стороны, которые под воздействием новых открытий её саму элемент за элементом начинают превращать в отдающий предрассудком и суеверием миф.

 

Чтобы не допустить этого, исследователи задаются вопросом, как вычленить из науки скрытую в ней мифологию? Как выделить миф из ритуала? Наверное, также, как отделяют танцора от танца - с помощью разработанных и логически выстроенных абстракций. Но в реально существующей и функционирующей структуре мифа синкретичные процессы делают подобные расчленения крайне условными, как и в жизни, где птицу от пения и воду от потока не отделить.

 

Герой Адриано Челентано из очень популярного в своё время фильма «Блеф», мошенник и игрок, в ответ на вопрос, за что его посадили в тюрьму, говорит, что его обвинили в том, что пиво, которое он продал, отдавало мочой. «Почему отдавало? Это и была моча. Самая настоящая! Без подделки!», - восклицает герой А. Челентано. И у нас – аналогичный случай. То, что называют элементами мифа, на деле уже является мифом в современном его представлении. Наши представления и наше мышление не отдают мифом и не включают элементы мифа, а является мифотворчеством, включающим в себя элементы рациональности. И поэтому в данном случае не миф – частный случай рационального мышления, а рациональное мышление – частный случай мифотворчества, ибо обслуживает его.

 

Литература

1. Балла О. Примечания к ненаписанному. Статьи. Эссе / Ольга Балла. – USA: Franc-Tireur, 2010. – 926 с.

2. Лотман Ю. М. Семиосфера / Ю. М. Лотман. – СПб.: Искусство-СПБ, 2004. – 704 с. 

3. Сорокин П. А. Долгий путь: Автобиогр. роман / пер. с англ. П. П. Кротова, А. В. Липского. — Сыктывкар: Союз Журналистов Коми АССР: Шыпас, 1991. – 304 с.: портр.

4. Пятигорский А. М.  Мифология и сознание современного человека [Электронный ресурс] / А. М. Пятигорский. – Режим доступа:  здесь

5. Гаджиев К. С. Американская нация: самосознание и культура / К.С. Гаджиев. - М.: Наука, 1990. – 240 с.

 

6. Элиаде М. Аспекты мифа. / М. Элиаде. –  М.: Инвест-ППП, 1996. – 240 с.

7. Семенов Ю. И. Марксизм и псевдомарксизм [Электронный ресурс] / Ю. И. Семенов. – Режим доступа: здесь

8. Яковлев А. Н. Предисловие. Обвал. Послесловие / А. Н. Яковлев. - М.: Новости, 1992. - 288 с.

9. Рассел Б. Искусство мыслить / Бертран Рассел. Общ. ред., сост. и предисл. О. А. Назаровой; [пер. с англ. Козловой Е. Н. и др.] — М.: Идея-Пресс: Дом интеллектуальной книги, 1999. - 240 с.

10. Неретина С. С. Тропы и концепты [Электронный ресурс] / С. С. Неретина. - Режим доступа:  здесь

 

Ключові слова: сучасний міф, функції міфу, міфологізація.

Ключевые слова: современный миф, функции мифа,  мифологизация.

Key words: modern myth, functions of myth, mythologization.

 

hr


Регистрация

Свежие заметки

К огда-то давно прочитал книгу "Устами американцев", которая представляет собой сборник признаний солдат и офицеров армии...

...

  Оказывается, даже Ротшильд в шоке и растерянности от того, что сейчас происходит в мире, где финансовый сектор с его...

...

  Оказывается, даже Ротшильд в шоке и растерянности от того, что сейчас происходит в мире, где финансовый сектор с его...

...